Саломея Амелия Б. Эдвардс Путешествующему художнику запала в душу красота венецианки Саломеи, дочери купца-еврея. Спустя год англичанин вернулся в Венецию, желая снова встретиться с пленительной еврейкой. В каком же странном и печальном месте довелось им свидеться! Амелия Б. Эдвардс Саломея[1 - Согласно справочнику Майкла Эшли и Уильяма Контенто, рассказ впервые был опубликован в альманахе «Застигнутый бурей: Рождественский ежегодник Тинсли» в 1872 г. (см.: Ashley М., Contento W. G. The Supernatural Index: A Listing of Fantasy, Supernatural, Occult, Weird, and Horror Anthologies. Westport, Conn.: Greenwood Press, 1995. P. 225). Русский перевод печатается no изд.: Готический рассказ XIX–XX веков: Антология. М.: Эксмо, 2009. С. 210–231.] Несколько лет тому назад — сколько именно, значения не имеет — я, Харкорт Блант, путешествовал на пару с моим товарищем Ковентри Тернером и однажды на ступенях гостиницы услышал от него торжественное признание: он снова влюблен. — Уверяю тебя, Блант, — сказал мой спутник, — такой красавицы я в жизни не видывал, она бесподобна! Я расхохотался. — Дружище, — ответил я, — в который уж раз встречаешь ты бесподобную красавицу! — Так-то оно так, но я впервые говорю положа руку на сердце. — Да ведь в который уж раз ты говоришь положа руку на сердце! Вспомни хотя бы дочку трактирщика в Кельне. — Хорошенькая горничная, да только такую как ни муштруй, в приличном обществе показать нельзя. — А красавица-американка в Интерлакене?[2 - Интерлакен — городок в швейцарском кантоне Берн, старейший высокогорный курорт страны, расположенный между озерами Бриенц и Тун (отсюда его название, означающее «межозерье»).] — Не спорю, но… — A Bella Marchesa[3 - Прекрасная маркиза (ит.).] на балу у князя Торлони? — Ни одна из них не сравнится с моей царственной венецианкой. Прогуляешься со мной по Мерчерии,[4 - Мерчерия — главная торговая улица Венеции и прилегающий к ней район.] убедишься сам. Отсюда в гондоле до площади Святого Марка рукой подать,[5 - Площадь Святого Марка — главная площадь Венеции с расположенным на ней одноименным собором (XI–XV вв.) — важнейшей архитектурной достопримечательностью города.] доберемся за четверть часа. Я согласился, и всю дорогу он расписывал мне свою новую пассию. Она еврейка — дайте срок, и он ее обратит. Отец ее держит лавку в Мерчерии — так что с того? Он торгует только дорогим восточным товаром и богат как Ротшильд. Что же до возможных осложнений в связи с его, Тернера, собственными видами на будущее — неужто он станет колебаться из-за эдакого вздора? Чего стоят эти «виды», когда на другой чаше весов счастие всей его жизни? К тому же он не тщеславен. Членство в парламенте его не прельщает. И если дядюшка — сэр Джеффри — не отпишет ему ни гроша, так что же? У него есть свои, пусть скромные, средства, уж их-то ни одна живая душа не отнимет, а чего более можно желать по здравом рассуждении?.. Я слушал, улыбался да помалкивал. Слишком хорошо я знал Ковентри Тернера, чтобы придавать малейшее значение его словам и поступкам в делах такого свойства. Влюбляться до самозабвения было для него в порядке вещей. Мы дружили с детских лет; и с тех пор как он безо всякой надежды на взаимность увлекся молодой особой из кондитерской лавки в Харроу,[6 - Харроу — в описываемое время северо-западное предместье Лондона; ныне — административный округ Большого Лондона.] не припомню, чтобы сердце его бывало свободно более чем несколько недель кряду. За пять месяцев нашего совместного путешествия он прошел все изнурительные этапы целых трех grandes passions;[7 - Великие страсти (фр.).] и, несколькими неделями раньше покинув Рим с разбитым вдребезги сердцем, склеить которое не представлялось возможным ни при каких обстоятельствах, он теперь, повинуясь естественному ходу событий, вполне воспрянул, чтобы снова влюбиться. Мы сошли на берег возле Святого Марка. В то утро, почти в середине апреля, ровно десять лет назад, на небе не было ни облачка. Дворец дожей[8 - Дворец дожей — парадный дворец правителей Венеции, построенный в IX–XVI вв.] ослепительно сверкал под жаркими лучами солнца; тут и там гондольеры, сбившись в кучки, обсуждали праздношатающихся; под арками пьяцетты[9 - Пьяцетта — небольшая площадь между Дворцом дожей, библиотекой Сан-Марко, Канале Гранде (см. далее) и упоминаемой в рассказе колокольней.] бойко шла торговля апельсинами; за уличными столиками приветливых кафе уже расположились фланеры, наслаждаясь мороженым и утренней сигаретой. Прямо перед собором Святого Марка играл австрийский военный оркестр — портупеи, пряжки, усы, белоснежные мундиры; и через всю площадь протянулась сонная тень огромной колокольни.[10 - …сонная тень огромной колокольни. — 99-метровая колокольня (Кампанила) с флюгером в виде ангела, возведенная перед собором Сан-Марко в IX — начале XVI в. и в течение столетий служившая венецианцам сторожевой башней и маяком, обрушилась летом 1902 г. вследствие неумелых действий реставраторов, но спустя десятилетие была восстановлена.] За низким сводчатым проходом, ведущим к Мерчерии, мы окунулись в прохладный лабиринт узких, извилистых, живописных улочек, куда не заглядывает солнце, где не услышишь скрипа колес и не увидишь вьючное животное; где что ни дом, то лавка, снизу доверху набитая товаром, словно на восточном базаре; где балконы стоящих друг против друга домов почти сходятся у тебя над головой, разделенные узкой щелкой знойного неба; и где три человека уже не разойдутся. Кое-как протискиваясь сквозь разношерстную толпу, которая без умолку трещит, торгуется, покупает, продает и пребывает в бесконечном колыхании, мы дошли наконец до лавки с восточными товарами. На уличном прилавке только и было что стеклянные банки с приправами да неопрятные россыпи дешевых побрякушек; зато внутри лавка, на вид темная и тесная, ломилась от восточных сокровищ. Целые сундуки восхитительных украшений, вышивок, кистей и бахромы из массивной золотой и серебряной канители, драгоценные снадобья и душистые травы, изысканные филигранные безделицы, подлинные чудеса резьбы по кости, сандалу и янтарю, усыпанные каменьями ятаганы, сверкавшие «алмазами и перлами»,[11 - …«алмазами и перлами»… — Цитата из описания Совета Сатаны в эпической поэме английского поэта Джона Мильтона (1608–1674) «Потерянный Рай» (1658–1663, опубл. 1667; песнь II, ст. 4). Ср.: «На царском троне, затмевавшем блеск / Сокровищниц Индийских и Ормузских / И расточительных восточных стран, / Что осыпали варварских владык / Алмазами и перлами, сидел / Всех выше — Сатана…» (Пер. Арк. Штейнберга).] парадные турецкие сабли, тюки кашемировых шалей, китайского шелка, индийского муслина, кисеи и тому подобного заполняли каждый дюйм пространства от пола до потолка, оставляя свободным лишь узкий проход от двери к прилавку и еще более узкую тропку к жилым комнатам в глубине. Мы вошли. Молодая женщина, расположившаяся с книгой на низкой скамейке за прилавком, отложила книгу в сторону и медленно поднялась. Она была во всем черном. Затрудняюсь подробно описать, что это был за наряд. Знаю только, что одежды ниспадали до пола свободными, пышными складками, и лишь у шеи и на запястьях проглядывала узкая полоска тончайшего батиста; но даже столь изящное и необычное платье не задержало моего внимания — до такой степени пленила меня ее красота. Да, она и впрямь была прекрасна — прекрасна сверх всяких моих ожиданий. Ковентри Тернер, при всем своем воодушевлении, не сумел воздать ей по заслугам. Он расточал похвалы ее глазам — огромным, лучистым, печальным глазам, — прозрачной бледности, точеным чертам лица; но ни словом не обмолвился о том естественном достоинстве, совершенном благородстве и утонченности, которые сквозили в каждом ее взгляде, в каждом жесте. Мой приятель попросил дозволения снова взглянуть на браслет, приглянувшийся ему накануне. Горделиво, величаво, не проронив ни слова, она отперла ящик и положила вещицу на прилавок. Он спросил, нельзя ли поднести браслет поближе к свету. Она наклонила голову, и только. Меня не оставляло чувство, будто нам прислуживает юная императрица. Тернер прошел с браслетом к двери и сделал вид, что внимательно его разглядывает. Две золотые цепочки, через равные промежутки соединенные узорной деталью в форме бобового зерна с ярким кораллом и брильянтами. Вернувшись к прилавку, он спросил у меня совета: понравится ли браслет его сестре, которой он обещал привезти сувенир из Венеции? — Вещица прелестная, — ответил я, — но сувенир из Венеции должен быть изготовлен в Венеции. Это же, полагаю, турецкая работа. Прекрасная еврейка подняла на меня взгляд. Мы говорили по-английски; она, однако, все поняла и холодно уточнила: — Е Greco, signore.[12 - Греческая, синьор (ит.).] В ту же минуту из какой-то темной конторы в глубине неожиданно вышел седой бородатый старик — все подмечающий Шейлок с карандашом за ухом.[13 - …седой бородатый старик — все подмечающий Шейлок с карандашом за ухом. — Имеется в виду богатый еврей-ростовщик, заглавный персонаж комедии «Венецианский купец» (ок. 1596, опубл. 1600).] — Иди в дом, Саломея… иди, дитя мое, — поспешно сказал он. — Я сам обслужу этих господ. Она лишь на мгновение встретилась с ним взглядом и молча пошла прочь, скрывшись в сумраке задней комнаты. Больше мы ее не видели. Мы еще немного потянули время, праздно переходя от одного ларца с украшениями к другому, но наши надежды не оправдались. В конце концов Тернер купил свой браслет, мы снова оказались на узких улочках и вскоре вернулись на яркий свет главной венецианской площади. — Ну как, — выдохнул он, обмирая от волнения, — что скажешь? — Хороша! — Красивей, чем ты думал? — Стократ. Но… — Чем скорее ты выбросишь ее из головы, тем лучше! — закончил он за меня. Он, конечно, принялся клясться и божиться, что никогда не выбросит ее из головы, никогда не сможет забыть. Он и слышать не хочет о том, что их разделяет, знать не желает никаких возражений и не верит ни в какие препоны. То, что прекрасная Саломея не только не ведает о его страсти и не интересуется его персоной, но и понятия не имеет, кто он и что он, почиталось сущими пустяками, не стоящими даже упоминания в его перечне возможных осложнений. Уразумев, что он безнадежно глух к доводам рассудка, я умолк. Не прошло, однако ж, и недели, как все было кончено. — Скажи-ка, Блант, — произнес он как-то утром, приблизившись к моему столику в кофейне гостиницы, где я устроился с намерением ответить на целую кипу писем из дому, — не двинуться ли нам завтра поутру в Триест?[14 - Триест — город на северо-востоке Италии.] Ну полно, не смотри на меня такты ведь меня знаешь. Я болван, что возмечтал, будто она полюбит меня, меня — незнакомца, чужестранца, христианина!.. Но все равно мне ужасно не по себе и… и хочется бежать отсюда за тысячу миль! Мы вместе поехали в Афины и там распрощались — Тернер держал путь в Англию, а я на Восток. Мои странствия продолжались много месяцев. Сперва я направился в Египет и Святую землю, потом присоединился к экспедиции на берега Евфрата, и вот наконец, после года беспрерывной восточной эпопеи, примерно в середине апреля вновь очутился в Триесте. Здесь я обнаружил заветную связку писем, встречу с которой предвкушал тем острее, чем меньше недель до нее оставалось; среди прочих оказалось там и письмо от Ковентри Тернера. На сей раз он был не просто смертельно влюблен, но намеревался вскоре связать себя брачными узами. Письмо изобиловало подобающими случаю восторгами и заверениями. Автор его был счастливейшим из смертных; его суженая — прекраснейшей и приятнейшей из женщин; будущее рисовалось чистым раем; прошлое — печальной чередой заблуждений. Что же до любви, то он, разумеется, дотоле ее по-настоящему не знал. А как же прекрасная Саломея? Ни слова о ней, ни единого слова во всем письме! Он забыл о ней так основательно, словно ее никогда и не было. А ведь как безумно он был влюблен и как безумно страдал всего какой-то «годик» тому назад! Так-то… Хотя, с другой стороны, «годик» уж минул — а кто из мало-мальски знавших Ковентри Тернера мог надеяться, что он припомнит свою la plus grande des grandes passions[15 - Величайшая из великих страстей (фр.).] по прошествии вполовину меньшего срока? Переночевав в Триесте, я на следующий день отправился в Венецию. Не знаю почему, из головы у меня не шел Тернер с его любовными похождениями. Мне вспомнилась Мерчерия — как мы с ним вдвоем туда наведались. Я не мог отделаться от образа красавицы-еврейки. Все так же ли она прекрасна? Все так же ли сидит с книгой за прилавком, и за спиной у нее таинственный сумрак и вокруг тюки драгоценных тканей и горы украшений? Неодолимая сила гнала меня вновь пройти по Мерчерии и еще хотя бы раз увидеть Саломею. И я поехал. Утром меня задержали дела, и на место я попал только часам к трем-четырем. Кругом было многолюдно. Я шел по достопамятной улице, высматривая темную лавчонку с неказистым прилавком снаружи… но все напрасно. Когда я забрел так далеко, что впереди она, как мне казалось, быть уже не могла, я двинулся в обратный путь. Внимательно оглядывая дом за домом, я дошел до сводчатого прохода на улицу, но лавки как не бывало. Напрашивалось единственно возможное объяснение — я все-таки рано повернул назад, и я решил повторить попытку и шел, пока не достиг развилки. Тут я остановился, поскольку твердо знал, что это место я не проходил. Совершенно очевидно, что старик-еврей не держал больше свою прежнюю лавку на Мерчерии и что шансы установить его нынешнее местопребывание ничтожны. Навести справки у нового хозяина я не мог, потому что не в силах был распознать нужный мне дом. Я не мог, как ни старался, припомнить, чем торговали по соседству. Имени старика — и того я не знал. Уверившись в тщетности дальнейших усилий, я оставил поиски и утешал себя мыслями, что мое сердце тоже не камень — и может, для моего спокойствия лучше не видеть снова прекрасную Саломею. Мне суждено было, однако, увидеть ее — и притом довольно скоро. Год утомительных, сверх даже обычного, восточных странствий вызвал во мне настоятельную потребность в отдыхе, и я решил позволить себе провести месяц на этюдах в Венеции и окрестностях, прежде чем поворотиться лицом к родным пределам. Поскольку первейшая задача рисовальщика с натуры — это выбор точки обзора и поскольку более удобного средства передвижения, чем венецианская гондола, не изобретено, все первые дни моего пребывания в городе прошли в бесконечных водных прогулках: то я исследовал всевозможные каналы — большие и маленькие, то делал вылазки в направлении Мурано,[16 - Мурано — один из островов Венецианского архипелага, с XV–XVI вв. — центр стеклодувного производства.] то объезжал острова, что находятся за Кастелло Сан-Пьетро,[17 - Кастелло Сан-Пьетро (Сан-Пьетро ди Кастелло) — небольшой остров в восточной части Венецианского архипелага, связанный с центром города двумя мостами; на нем находится одноименная церковь, заложенная в VIII в. на месте старого римского замка.] попутно делая зарисовки несметного числа живописных видов и выкуривая несметное число сигарет. Кажется, на четвертый или на пятый день такой необременительной работы мой гондольер предложил отвезти меня подальше, на Лидо.[18 - Лидо — длинная узкая песчаная коса, отделяющая воды Венецианской лагуны, на островах которой и расположен город, от Адриатического моря.] До заката оставалось еще часа два, а до великолепного песчаного берега было не больше трех-четырех миль, так что я согласился, и лодка, взяв новый курс, заскользила прочь от Венеции, с каждым взмахом весла удаляясь от нее все дальше. Постепенно смутная полоска на горизонте приблизилась, выросла над безмятежной гладью Лагуны, открыв взору свой зазубренный контур, потом проступили холмы, разделенные участками бурого песка, вкрапления сухой травы и зарослей кустарника — все выглядело так, словно мы приблизились к краю неведомой и неприютной пустыни, которая для всякого странника означает конец пути. Мой гондольер направил лодку прямо туда, где из воды у берега торчало несколько шестов, указывавших место причала, и там не без труда, поскольку был отлив, развернул гондолу. Я сошел на берег. С первого шага я очутился среди могил. — Е’l cimeterio giudaico, signore, — пояснил мой гондольер, коснувшись рукой шляпы. Еврейское кладбище! «Гетто» мертвецов! Я припомнил, что когда-то читал, а может быть, от кого-то слышал, что венецианских евреев, в смерти, как и в жизни, не допущенных до соседства с господствовавшими над ними христианами, с незапамятных времен хоронили на этом пустынном берегу.[19 - …венецианских евреев… с незапамятных времен хоронили на этом пустынном берегу. — Самые старые захоронения на еврейском кладбище возле бенедиктинского монастыря Святого Николая на о. Лидо датируются 1389 г. На протяжении столетий территория кладбища неоднократно подвергалась преобразованиям; в 30-е гг. XX в. оно было заброшено, а в последнее десятилетие реконструировано и обрело статус историко-культурного мемориала.] Я наклонился к могильному камню у моих ног. То был всего лишь обломок, поросший желтым лишайником, разъеденный соленым морским воздухом. Я перешел к следующему, потом к другому. Иные почти полностью скрылись из виду, опутанные сорной травой и колючками; некоторые наполовину ушли в песок; от третьих снаружи торчал только угол. Тут и там еще можно было разобрать имя, дату, фрагмент геральдической резьбы, часть еврейской надписи — все больше или меньше оббито, наполовину стерто. Бродя среди могил и дюн, с каждым шагом поднимаясь в гору и миновав на пути три или четыре зеркально-неподвижных, поросших жидким тростником озерца, я незаметно для себя оказался в центральной, самой высокой части Лидо, откуда на все четыре стороны мне открылся ничем не заслоненный вид. По одну руку лежала широкая, безмолвная Лагуна, ограниченная Венецией и Евганейскими холмами;[20 - Евганейские холмы — группа холмов вулканического происхождения высотой 300–600 м, возвышающихся в нескольких км южнее Падуи, на которые открывается живописный вид с Лидо; местонахождение снятой Байроном в Эсте виллы, где в августе — октябре 1818 г. гостил английский поэт-романтик Перси Биш Шелли (1792–1822), среди прочего создавший в это время большое стихотворение «Строки, написанные среди Евганейских холмов» (опубл. 1819).] по другую, подкрадываясь ленивыми длинными складками и бесшумно наползая на бескрайний берег, раскинулось синее полотно Адриатики. Какой-то старик, собиравший раковины на морском берегу, и далекая гондола в Лагуне — вот и все признаки жизни на мили вокруг. Стоя на гребне этого узкого водораздела, озирая сразу оба водных пространства и наблюдая, как вступает в свои права роскошный закат, я впал в одно из тех умонастроений, когда реальное и нереальное сменяют друг друга с прихотливостью сновидения. Мне вспомнилось, как некогда Гете набрел здесь на свою «позвоночную» теорию черепа…[21 - …как некогда Гете набрел здесь на свою «позвоночную» теорию черепа… — Имеется в виду теория происхождения черепа из видозмененных, разросшихся и сросшихся между собой шейных позвонков, выдвинутая Иоганном Вольфгангом Гете (1749–1832) в приложении к его статье «О межчелюстной кости человека и животных» (1784), опубликованной в серии авторских естественнонаучных работ «О морфологии» в 1820 г. Согласно свидетельствам самого Гете (в письме к жене философа И. Г. Гердера Каролине от 4 мая 1790 г. и в автобиографических записях за 1790 г., вошедших в «Анналы, или Ежедневные и ежегодные тетради» (1817–1825, опубл. 1830)), эта идея пришла к нему во время его второго пребывания в Италии: 22 апреля 1790 г., гуляя по берегу Лидо, гетевский слуга Иоганн Пауль Гетце обнаружил на песке и подал своему хозяину овечий череп с шутливым замечанием, что это, вероятно, останки человека, погребенного на местном еврейском кладбище, и Гете был поражен сходством разошедшегося по швам черепа с устройством позвоночного столба. Однако первым данную теорию (впоследствии отвергнутую наукой) обнародовал в 1807 г. немецкий натуралист Лоренц Окен (1779–1851), который, как он утверждал, пришел к ней независимо от Гете, обнаружив череп оленя во время прогулки по горам Гарца в 1806 г.] как Байрон, из-за хромоты избегавший пеших прогулок, держал на Лидо лошадей и ежедневно ездил здесь верхом…[22 - …как Байрон, из-за хромоты избегавший пеших прогулок, держал на Лидо лошадей и ежедневно ездил здесь верхом… — Об этих верховых прогулках неоднократно упоминается в переписке и дневниках Джорджа Гордона Байрона (1788–1824) за 1817–1819 гг. Байроновские лошади и сено для них были доставлены паромом на Лидо с виллы Фоскари в Ла-Мире (7 км от Венеции), где в то время жил поэт, 21 ноября 1817 г.] как Шелли, любивший дикую уединенность этого места, описал его в «Юлиане и Маддало» — не здесь ли он слышал удары колокола, звонившего в сумасшедшем доме на острове Сан-Джорджо?..[23 - …как Шелли, любивший дикую уединенность этого места, описал его в «Юлиане и Маддало» — не здесь ли он слышал удары колокола, звонившего в сумасшедшем доме на острове Сан-Джорджо? — Имеются в виду строки из поэмы Шелли «Юлиан и Маддало» (1818, опубл. 1824, ст. 14–19, 98–111), написанные под впечатлением от его поездки вместе с Байроном на Лидо 23 августа 1818 г.: // Я наслаждался там. Милы мне те // Места, где в дикости и пустоте // Безбрежность чудится, с какою вы // Сроднить хотели б душу. Таковы // И океан, и эти берега, // Пустынней волн. // <…> // Увидел я меж солнцем и собой // На острове огромный дом — какой // Мог веку век передавать для зла. // Громада без окон страшна была; // Вверху на башне колокол висел // И на свету качался и гудел. // Едва до нас тот голос долетел, // Железный, хриплый, — солнце скрыло лик, // И черный, резкий тот рельеф возник, // Звон похоронный разнося кругом. // «Здесь перед нами — сумасшедший дом, — // Сказал мне Маддало, — и с башни той // К молитве так зовут вечеровой // Из камер всех безумных». // (Пер. В. Д. Меркурьевой) // Упоминание острова Сан-Джорджо Маджоре — авторская неточность: неназванный остров в поэме Шелли — это находящийся к юго-востоку от Сан-Джорджо островок Сан-Серволо, где в 1725 г. были сооружены монастырь и военный госпиталь, позднее перепрофилированный в психиатрическую больницу, которая просуществовала до 1978 г. Вероятно, описание колокольного звона в «Юлиане и Маддало» спутано автором рассказа со звоном колокольни (возведена в 1791 г.) собора Сан-Джорджо Маджоре, построенного в 1565–1610 гг. по проекту Андреа Палладио.] Я спрашивал себя, случалось ли бывать здесь Тициану — хотя бы раз покинул он свой мрачный дом на том конце Венеции, чтобы воочию увидеть пурпур и золото этих небес в час заката… бродил ли здесь Отелло с Дездемоной… не здесь ли похоронен Шейлок — и Лия, которую он любил, «когда был еще холостым»?..[24 - …случалось ли бывать здесь Тициану — хотя бы раз покинул он свой мрачный дом на том конце Венеции, чтобы воочию увидеть пурпур и золото этих небес в час заката… — Знаменитый итальянский живописец, глава венецианской школы Высокого и Позднего Возрождения Тициан (Тициано Вечеллио, 1477/1480 или 1489/1490–1576), чья творческая деятельность связана главным образом с Венецией, в сентябре 1531 г. приобрел большой дом на Би-ри-Гранде, в приходе Сан-Канчано на северо-восточной окраине города, с видом на Лагуну и о. Мурано, и прожил в нем до самой смерти. // Отелло с Дездемоной — главные действующие лица трагедии Шекспира «Отелло, венецианский мавр» (1604, опубл, 1622). // ..Лия, которую он любил, «когда был еще холостым»? — Цитата из «Венецианского купца» (III, 1, 105–106). // …«создана из сновидений»… — Знаменитые слова герцога Просперо из шекспировской «Бури» (1612, опубл. 1623; IV, 1, 156–158): «Мы сами созданы из сновидений, / И эту нашу маленькую жизнь / Сон окружает» (Пер. Т. Щепкиной-Куперник).] И вот посреди этих грез я вдруг наткнулся на еще одно еврейское кладбище. Еще одно — а может, это была далеко отстоящая часть все того же, первого? Нет, определенно иное, по времени более позднее. Сравнительно ухоженное. И памятники новее. Даты, которые мне удалось расшифровать на обветшалых могилах внизу, сплошь относились к четырнадцатому-пятнадцатому векам; здешние надписи указывали на совсем недавнее прошлое. Я сделал несколько шагов. Возле одной могилы наклонился переписать в блокнот удивившее меня итальянское двустишие… у подножия другой — сорвать цветок незабудки… с третьей убрать заползшую на нее ветку ежевики… и только тут я заметил, что всего ярдах в десяти от меня у могилы сидит женщина. Я был настолько убежден, что вокруг нет ни единой живой души, и настолько ошарашен, что в первый момент почти уверил себя, будто и она тоже «создана из сновидений».[25 - Пер. Т. Щепкиной-Куперник.] Все ее одеяние с головы до пят свидетельствовало о глубоком трауре; лицо было обращено в сторону от меня навстречу закату; щека покоилась в ладони. Могила, возле которой она сидела, была, судя по всему, свежей. Редкая поросль вокруг примята, мраморный камень в изголовье не простоял, кажется, и недели под солнцем, дождем и ветром. Пребывая в уверенности, что женщина меня не видит, я ненадолго задержал на ней свой взгляд. Что-то неуловимое в ее грациозной скорбной позе, в наклоне головы, в складках собольего манто приковало мое внимание. Молода ли она? Мне подумалось, что да. Оплакивает ли она мужа?., возлюбленного?., родителя?.. Я взглянул на могильный камень. Он был покрыт еврейскими письменами; так что, даже подойдя ближе, я все равно ничего не сумел бы разобрать. Но я чувствовал, что не вправе оставаться здесь, праздно глядя на ее горе, беспардонно нарушая ее уединение. Я бесшумно двинулся прочь. И тогда она обернулась. Это была Саломея. Саломея — бледная, изможденная, как после глубокого и опустошающего душу горя, но еще более прекрасная, если такое можно вообразить. Прекрасная еще более одухотворенной красотой, чем прежде: эти запавшие щеки, эти непередаваемо лучистые и строгие глаза… пока я глядел в них, мое сердце, кажется, перестало биться. Мгновение я медлил, не то мечтая, не то надеясь, что во взоре ее мелькнет узнавание; потом, не смея дольше смотреть и задерживаться подле нее, отвернулся. Отойдя на достаточно почтительное расстояние, чтобы не казаться невежливым, я остановился и поглядел назад долгим взглядом. Она приняла прежнюю позу и смотрела в сторону Венеции и заката. Неподвижная, словно камень, возле которого сидела. Закат был великолепен. Последний отблеск погас на куполах и башнях Венеции; западные вершины из розовых сделались лиловыми, из золотых серыми; вмиг стала видимой едва заметная пелена тумана над поверхностью Лагуны, и над головой зажглась трепещущая первая звезда. Я все ждал и вглядывался, пока тени не сгустились так, что вдалеке уже нельзя было ничего различить. Туда ли я смотрел? Все там же ли она? Все в той же позе? Ушла ли? Я не мог сказать. Чем больше я всматривался, тем больше сомневался. Потом, опасаясь сбиться с пути в надвигавшейся темноте, я быстро пошел вниз к берегу, прямиком к тому месту, где пристала лодка. Мой гондольер сладко спал, положив под голову подушку и прикрывшись краем коврика. Я спросил, не видал ли он, пока меня не было, чтобы от Лидо отчалила лодка. Он потер глаза и встрепенулся, очнувшись ото сна. — Per Вассо, signore,[26 - Ну и ну, синьор (ит.).] уснул я, — сказал он виновато, — ничего не видал. — А не заметил ты где-нибудь неподалеку другой лодки, когда мы причалили? — Ни одной, signore. Он рассмеялся и замотал головой. — Consolatevi, signore,[27 - Не беспокойтесь, синьор (ит.).] — сказал он лукаво, — ваша дама приедет завтра. Но заметив, что я не настроен шутить, он коснулся рукой шляпы и, пробормотав: «Scusate, signore»,[28 - Виноват, синьор (ит.).] занял свое место на корме в ожидании моих распоряжений. Я велел ему везти меня в гостиницу, после чего, мечтательно откинувшись назад в тесной и темной каюте, скрестил на груди руки, закрыл глаза и стал думать о Саломее. Как же она красива! Красивее, чем я запомнил ее с той первой встречи на Мерчерии! Как могло случиться, что тогда я так мало восхитился ею? Где были мои глаза — или она и впрямь стала еще прекрасней? И в каком печальном, странном месте довелось нам свидеться! Чью могилу она навещала? Отца, должно быть? Да, несомненно. Когда я видел его, он был старик, и жить ему по законам естества оставалось немного. Он умер — вот почему я напрасно бродил по Мерчерии, разыскивая его лавку. Он умер. Лавку сдали другому хозяину. Его добро распродано и рассеяно. А как же Саломея — осталась совсем одна? И нет у нее ни матери? ни брата?., ни любимого? Разве застыло бы в ее глазах выражение такой несказанной тоски, если бы на земле осталась хоть одна близкая ей и дорогая душа? И я подумал о Ковентри Тернере, о его скорой женитьбе. Любил ли он ее, любил ли по-настоящему? Едва ли. «Кто любит, тот не позабудет»,[29 - «Кто любит, тот не позабудет», — поется в старинной песне… — Цитируется начало написанной в 1830-е гг. популярной баллады ирландского поэта, писателя, композитора и художника Сэмюеля Ловера (1797–1868), персонажами которой являются легендарный ирландский бард Торла О’Каролан (1670–1738) и его первая возлюбленная Бриджет Круз.] — поется в старинной песне; но он забыл, словно прошлое — не более чем сон. И все же, пока он был влюблен, он не кривил душой — всем готов был рискнуть ради нее, если бы она позволила. Ну конечно, если бы… только она не позволила! Тут я припомнил, что он так и не посвятил меня в перипетии своего романа. Сама ли она его отвергла или он просил ее руки у старика-отца?.. Получил ли он отставку только потому, что он христианин? Мне в голову не приходило расспрашивать его, покуда мы были вместе, но теперь я отдал бы лучшего гунтера[30 - Гунтер — порода верховых лошадей, разводимая в Англии и Ирландии для охоты и спортивных скачек.] из моей конюшни, лишь бы узнать об этом деле все до мельчайших подробностей. С головой уйдя в размышления, снова и снова вороша одно и то же, гадая, помнит ли она меня, бедна ли она, действительно ли она совсем одна на свете, давно ли умер ее отец, — гадая о множестве подобных вещей, я почти не замечал, как остаются позади миля за милей водной глади и как вокруг меня смыкается ночь. Меж тем один вопрос возвращался ко мне настойчивее других: как вновь увидеть ее? Я прибыл в гостиницу; отужинал за табльдотом;[31 - Табльдот (фр. table d’hote) — общий обеденный стол в пансионах, курортных гостиницах и ресторанах.] вышел на улицу, наведался в мою любимую кофейню на площади; заглянул на полчаса в театр «Фениче»,[32 - Театр «Фениче» — оперный театр «Ла Фениче» («Феникс») на площади Сан-Фантин, построенный в 1792 г. взамен сгоревшего в 1773 г. театра «Сан-Бенедетто».] где прослушал один акт чрезвычайно жалкой оперы; вернулся домой в беспокойстве и смятении, без малейшего желания лечь в постель; и час за часом сидя перед камином в спальне, терзал себя все тем же неотвязным вопросом: как вновь увидеть ее? Вконец утомившись, я уснул в кресле, и, когда проснулся, за окном уже ярко светило солнце. Я вскочил на ноги. Мне все стало понятно. Догадка озарила меня, как солнечный луч за окном. Всего только и нужно, что снова отправиться на кладбище, скопировать надпись на могиле старика-отца, попросить моего ученого друга, падуанского профессора Николаи, перевести ее, и тогда, располагая именами и датами, легко разрешить остальное. Не прошло и часа, как я снова был на пути к Лидо. Обычным притиранием я перевел на бумагу все, что было высечено на камне. Это самый быстрый метод — и самый надежный; ведь, как я слыхал, в еврейском все зависит от наклона черточек в буквах, и я боялся довериться своей неопытной в таком занятии руке. Осуществив задуманное, я тотчас поспешил назад, написал профессору и отправил ему письмо вместе с копией-притиркой дневным поездом. Профессор не славился расторопностью; вернее, наоборот, он славился своей выдающейся медлительностью; он жил словно в полудреме, не слишком себя утруждая, весь погруженный в свое любимое востоковедение. От любого другого корреспондента ответ мог бы прийти уже назавтра; но от падуанского профессора Николаи раньше чем дня через два или три ждать было нечего. А до той поры что же? До той поры можно осматривать дворцы и церкви, делать зарисовки, развозить рекомендательные письма. Во всяком случае, проявлять нетерпение ничему бы не помогло. И все ж я был в нетерпении — настолько, что не мог ни рисовать, ни читать, ни просто усидеть на месте хотя бы десять минут. Охваченный неукротимым беспокойством, я блуждал из галереи в галерею, из дворца во дворец, из церкви в церковь. Даже в гондоле я чувствовал себя будто в тюрьме. Меня словно что-то побуждало к беспрерывному движению и действию; и все равно первый день тянулся бесконечно. Следующий был и того хуже. Забрезжила вероятность — не более — ответа из Падуи, и это окончательно лишило меня покоя. С восьми до четырех я караулил каждую доставку почты и, ничего не дождавшись, пошел прогуляться до переправы возле Святого Марка, где меня окликнул мой знакомец гондольер. Он поднес руку к шляпе и выжидательно посмотрел на меня. — Куда прикажете, signore? — прервал он затянувшееся молчание. — На Лидо. Искушение было слишком велико, и я поддался ему; но поддался против своего же здравого суждения. Я понимал, что мне не следует возвращаться снова и снова. Я решил, что не поеду больше. И вот поехал. По пути я убеждал себя, что еду только для рекогносцировки. Резонно допустить, что Саломея может оказаться на том же месте примерно в тот же час, как и раньше; и в этом случае мы сумеем нагнать ее гондолу в море или обнаружить на приколе у берега. Как бы то ни было, я твердо решил, что сам на берег не сойду. Но миновав Кастелло Сан-Пьетро, мы более не встретили ни одной гондолы, как ни одной не увидели и вблизи острова. Вечерело, солнце клонилось к закату; во всей Лагуне и на всем Лидо кроме нас никого не было. Гондольер причалил там же, где прежде, и пришвартовал гондолу у того же шеста. Для него само собой разумелось, что я сойду на берег; и я сошел. Впрочем, Саломеи на острове быть не могло, а значит, меня нельзя было обвинить в навязчивости. Можно пойти в направлении кладбища и постараться, если она все-таки там, с ней не встретиться, а держаться подальше от того места, где я ее увидел. Так я переменил еще одно свое решение и стал подниматься к вершине Лидо. Вновь мне встретились на пути соленые озерца с тростником; вновь я стоял, озирая море слева и Лагуну справа и между ними — нескончаемые, на мили растянувшиеся песчаные отмели. А вот и новое кладбище. Стоя наверху, я видел его всё как на ладони. Мог даже различить могильный камень, с которого снял копию за день до того. Кругом ни единой живой души. Я был здесь, судя по всему, в полнейшем одиночестве, как Енох Арден на своем необитаемом острове.[33 - …в полнейшем одиночестве, как Енох Арден на своем необитаемом острове. — Енох Арден — герой одноименной поэмы (1861–1862, опубл. 1864) английского поэта Альфреда Теннисона (1809–1892), моряк, в результате кораблекрушения оказавшийся на необитаемом острове.] Потом я двинулся вперед — чуть ближе, еще чуть ближе — и в итоге, вопреки всем своим твердым решениям, оказался на том самом месте, у той самой могилы, к которой я запретил себе под любым предлогом приближаться. Солнце как раз садилось — точнее, село, скрывшись за грядой золотистых по краям облаков, и залило багрянцем землю, море и небо. В этот самый час я давеча и увидал ее. На этом самом месте она и сидела. На могиле тут и там пробивались жиденькие стебельки. Должно быть, ее платье касалось их… ее платье — а может, ее рука. Я сорвал одну травинку и бережно уложил ее между страницами блокнота. Наконец я повернулся, чтобы уйти, — и встретился с ней лицом к лицу! Она была ярдах в шести и шла прямо на меня. Голова чуть наклонена, руки сцеплены впереди, глаза устремлены в землю. Поза смиренного самоуничижения. Вздрогнув от неожиданности, едва сознавая, что делаю, я в полном замешательстве снял шляпу и отступил в сторону, чтобы дать ей пройти. Саломея подняла глаза, словно в нерешительности… замерла на месте… как-то странно посмотрела на меня и, более не взглянув, прошла к могиле отца и села точно так же, как прежде. Я отвернулся. Я все на свете отдал бы, лишь бы заговорить с ней, но не посмел, и теперь случай был упущен. А мог ведь, мог заговорить! Она посмотрела на меня… посмотрела с таким странным и жалостным выражением во взоре… смотрела долго — можно было сосчитать до пяти… Я мог с ней заговорить, безусловно мог! А теперь… да что там! теперь уже нельзя. Она погрузилась в прежнее меланхоличное раздумье, подперев рукой щеку. Мысли ее витали где-то далеко. Она и думать забыла о моем присутствии. Я пошел к берегу, вконец расстроенный и растревоженный. Пока смеркалось, я курсировал вдоль побережья Лидо, высматривая ее гондолу, — в надежде увидеть хотя бы, как она отплывает, и, быть может, последовать за ней по воде. Но сумерки быстро сгустились, сменившись темнотой, и мне пришлось сдаться, так и не увидев ни ее самой, ни каких-либо следов ее пребывания на острове. Лежа без сна в ту ночь, я беспокойно метался в постели и думал о событиях последних дней, снова и снова возвращаясь к тому долгому, упорному, исполненному скорби взгляду, который так поразил меня на кладбище. Чем больше я о нем думал, тем сильнее росло во мне чувство, что в этом взгляде сокрыт был тайный смысл, который я, в тогдашнем моем смятении, не сумел разгадать. Поистине странный взгляд — взывающий к помощи или состраданию, сродни немой мольбе в глазах больного животного. Возможно ли это? Хотя что же тут невозможного?.. Оставшись одна в целом мире, без единого, может статься, мужчины в семье, она оказалась теперь в тяжелом положении и не знает, к кому кинуться за поддержкой… Да, такое вполне возможно. Не исключено даже, что у нее мелькнуло инстинктивное ощущение, будто она может мне довериться. Ах, если бы она и впрямь доверилась мне… Я надеялся получить долгожданное письмо из Падуи с утренней почтой; но и утро и день прошли, а письма все не было. Ближе к вечеру я уже снова плыл к Лидо; на этот раз с осознанной целью — заговорить с Саломеей. Сойдя на берег, я прямиком направился на кладбище. День выдался пасмурный. Лагуна и небо были одного свинцового цвета, над Венецией повис туман. Едва взойдя на верхний кряж, я увидал ее. Она медленно блуждала среди могил, величавая, подобно царственной тени. Сам не знаю отчего, я наперед был уверен, что застану ее там; сейчас же, по какой-то неведомой мне причине, я был столь же уверен, что она ожидает меня. Дрожа от волнения и все же страшась той минуты, когда она обнаружит мое присутствие, я поспешил туда, к ней, и каждый мой бесшумный шаг впечатывался в рыхлый песок. Еще несколько мгновений, и я поравняюсь с ней, заговорю, услышу музыку ее голоса — музыку, которую я так хорошо помнил, хотя с тех пор, как я ее слышал, минул целый год. Но как мне обратиться к ней? Что сказать? Я не знал. Времени на раздумья не было. Оставалось только идти вперед, чтобы футах в десяти от ее влачащихся по земле одежд замереть и, когда она ко мне обернется, обнажить перед нею голову, как перед царственной особой. На мгновение Саломея застыла и посмотрела на меня точно так же, как накануне вечером. С той же тайной скорбью во взоре, с тем же, нет, с еще более ясно читаемым выражением мольбы. Однако она ждала, что я заговорю первый. Я заговорил. Не помню точно, что я сказал; сбивчиво пробормотал извинения, упомянул, что в свое время имел честь повстречаться с ней, давно, много месяцев назад; но, попытавшись сказать больше — выразить словами, как благодарен и горд был бы я, если бы мог оказать ей любую услугу, хоть скромную, хоть самую обременительную, — я вдруг лишился дара речи. Не в силах вымолвить ни слова, я поднял глаза и увидел, что она по-прежнему неотрывно смотрит на меня. — Вы христианин, — сказала она. При первом звуке ее голоса меня проняла дрожь. Это был тот же голос — отчетливый, мелодичный, тихий, немногим громче шепота — и в то же время не тот. В его музыке звучала меланхолия и, если воспользоваться словом, которое все равно не передает того, что я имею в виду, — какая-то нездешность, достигшая моего слуха, как жалобная нота в песне осеннего ветра. Я с поклоном подтвердил, что она не ошиблась, я точно христианин. Она указала на камень, с которого я снял копию. — Здесь покоится христианская душа, — промолвила она, — погребенная без христианской молитвы… по еврейскому обряду… на еврейском кладбище. Согласится ли незнакомец отдать дань почтения усопшей душе? — Синьоре довольно сказать лишь слово, — заверил я, — и все, чего она желает, будет исполнено. — Прочтите молитву над этой могилой, начертайте на камне крест. — Слушаюсь. Она молча поблагодарила меня, слегка склонив голову, поплотнее запахнула на себе верхний покров и отошла на возвышение поодаль. Иной надобности во мне у нее не было. У меня не осталось повода задерживаться долее, никакого основания продолжать беседу, никакой причины находиться здесь еще одну лишнюю минуту. И я оставил ее одну, ни разу не обернувшись, пока не достиг последней точки, откуда, как я знал, смог бы увидеть ее. Но когда я повернулся, чтобы кинуть на нее прощальный взгляд, она уже исчезла. Я решился заговорить с Саломеей, и вот результат. Более диковинной беседы поистине невозможно вообразить! Я не сказал ничего из того, что намеревался сказать, и не узнал ничего, что так жаждал узнать. В том, что касалось обстоятельств ее жизни, ее нынешнего местопребывания, даже ее полного имени, я не продвинулся ни на шаг. И все же мне, наверное, не следовало роптать. Она почтила меня доверием, поручила мне дело в известном смысле сложное и значительное. Мне оставалось только исполнить это поручение скрупулезно и безотлагательно. После чего я вправе был бы надеяться занять скромное место в ее памяти и — почему бы и нет? — заслужить ее уважение. Но прежний вопрос оставался неразрешенным — чья это могила? Я с самого начала так уверил себя в единственно возможном ответе, что даже теперь не мог представить, кто еще, как не ее отец, там похоронен. Однако допустить, что он тайно принял христианство?.. Немыслимо! Тогда чья же это могила? Ее возлюбленного… христианина? Увы, не исключено. А вдруг ее сестры?.. Если верно первое или второе, то более чем вероятно, что Саломея и сама обратилась. Но времени строить догадки у меня не было. Следовало действовать, притом без промедления. Я поспешил назад в Венецию — так быстро, как мой гондольер способен был меня доставить; и пока мы плыли, я дал себе обещание исполнить все желания Саломеи прежде, чем она снова придет поклониться могиле. Немедленно разыскать священника, который согласился бы на заре отправиться со мной на Лидо и там совершить хотя бы неполную заупокойную службу, и одновременно нанять каменщика, чтобы высечь крест, — исполнить все это до того, как она или кто-то другой завтра придет на могилу: такую цель я себе поставил. И от этой цели не намерен был отступать, хотя мне пришлось переворошить всю Венецию, прежде чем я смог со спокойной совестью опустить голову на подушку. Священник сыскался без труда. Это был молодой человек, снимавший комнаты в той же гостинице и на том же этаже, что и я. Я каждый день встречал его за табльдотом и раз-другой перемолвился с ним словечком в читальне. Он был родом с севера, из сельской местности, незадолго до того рукоположен, безукоризненно вежлив и готов услужить. Он охотно обещал мне исполнить все, что требуется, и мы условились на следующее утро встретиться за завтраком в шесть, с тем чтобы в восемь быть уже на кладбище. Зато найти каменщика оказалось совсем непросто; но я подошел к делу обстоятельно. Для начала я воспользовался венецианской адресной книгой и составил список нужных имен и адресов; затем нанял гондолу a due remi[34 - С двумя веслами (ит.). Имеется в виду двухвесельная гондола, управляемая двумя гондольерами.] и пустился в поисковую экспедицию. Однако ночная экспедиция по водной паутине венецианских канальчиков в удаленной от центра части города — предприятие непростое и небезопасное. Узкие, извилистые, густонаселенные, сплошь и рядом перегороженные баржами с сеном, бревнами или снедью, часто вовсе не освещенные и до того друг на друга похожие, что несведущему в венецианской топографии нечего и надеяться отличить один от другого, эти мелкие каналы ставят в тупик даже гондольеров — иными словами, для всех, кроме их обитателей, это сущая terra incognita.[35 - Неизвестная земля (лат.).] И все же мне удалось разыскать три адреса из своего списка. В первом месте мне сказали, что мастер, которого я спрашиваю, всю неделю работает где-то неподалеку от Мурано и до субботнего вечера здесь не появится. Во втором и третьем я застал нужных мне людей дома за ужином в кругу семьи после трудового дня, но ни тот ни другой не согласились исполнить мою просьбу. Один, пошептавшись с сыном, нехотя отказался. Другой без обиняков заявил мне, что боится и что едва ли в Венеции среди каменщиков найдется смельчак, который отважится на такое дело. Евреи, объяснил он, богаты и влиятельны; прошли времена, когда этот народ притесняли; прошли времена, даже здесь, в Венеции, когда над ними можно было безнаказанно глумиться. Высечь христианский крест на еврейском надгробии посреди еврейского кладбища — это «вроде как святотатство» и уж точно против закона, так что виновного по головке не погладят. Его слова звучали правдоподобно; и, учитывая, что мои гребцы нетвердо знали дорогу и что местные каналы темны, как катакомбы, я уговорил каменщика продать мне небольшой деревянный молоток-киянку и пару резцов, дабы совершить святотатство собственными руками. С учетом этой небольшой поправки в моих планах на следующее утро я исполнил все, что задумал. Мой новый знакомый позавтракал со мной, сопроводил меня на Лидо, прочитал те фрагменты заупокойной, какие счел сообразными случаю, и с тем отбыл по своим делам в Венецию, оставив меня наедине с моими трудами. Потрудиться пришлось изрядно. Должно быть, опытный мастер управился бы за полчаса; но я впервые практиковался в ремесле камнереза, и хотя задача была самая незатейливая — вырезать на камне более или менее правдоподобный латинский крест длиною примерно два с половиной дюйма как можно ближе к основанию камня, так чтобы при желании его легко было присыпать небольшой горкой песка, — я бился над ней чуть ли не четыре часа. Пока я трудился, хмурое серое утро сделалось еще мрачнее и серее; от Адриатики поднимался густой туман, а завывания ветра своими низкими руладами напоминали отголоски далекого реквиема. Несколько раз я вздрагивал от неожиданности — мне чудилась тихо скользнувшая тень… шорох одежды… горестный вздох. Но нет. Я всякий раз обманывался, и виной тому были только туман да вой ветра. Кроме меня на острове не было ни души. Когда наконец я вернулся в гостиницу, время подошло к двум. Портье в холле вручил мне письмо. Одного взгляда на конверт, надписанный ужасным корявым почерком, было достаточно, чтобы понять: письмо из Падуи. Я быстро прошел в свою комнату, вскрыл конверт и прочел следующее: Caro signore![36 - Достопочтенный синьор (ит.).] Скопированную Вами надпись нельзя назвать ни древней, ни сколько-нибудь необыкновенной, вопреки, вероятно, Вашим ожиданиям. Altro[37 - Напротив (ит.).] — она совсем недавняя. Говорится в ней только о том, что некая Саломея, единственное и возлюбленное дитя некоего Исаака да Коста, скончалась прошлой осенью восемнадцатого октября в возрасте двадцати одного года и что вышеозначенный Исаак да Коста воздвиг сей камень в память о ее добродетелях и о своем безутешном горе. Примите, caro signore, мои заверения в искреннем почтении.      Николо Николаи Падуя,      27 апреля 1857 года Письмо выпало из моей руки. Мне казалось, я прочел его, не поняв ни слова. Я поднял письмо с пола и перечитал еще раз, слово за словом; потом сел, встал, прошелся туда-сюда по комнате, чувствуя, что голова у меня идет кругом. Может ли быть такое совпадение — две Саломеи?.. или же произошла какая-то чудовищная ошибка? Я растерялся; что делать? Идти на Мерчерию и искать по всей округе кого-нибудь по имени да Коста? Или разыскивать книгу записей рождений и смертей обитателей еврейского квартала? А может, лучше наведаться к главному раввину и расспросить его, кто была эта вторая Саломея и в каком родстве она состояла с той Саломеей, которую знал я? Я счел, что последний путь самый верный. Адрес главного раввина раздобыть оказалось несложно. Он жил в старинном доме на Джудекке,[38 - Джудекка — крупный остров в Венецианской лагуне, где с давних пор находился еврейский анклав, с которым и связано название этой местности.] где я и застал его — сурового, степенного старика с черной седеющей бородой по пояс. Я представился и коротко изложил ему суть дела, объяснив, что пришел спросить, не сможет ли он сообщить мне что-либо о покойной Саломее да Коста, которая умерла восемнадцатого октября прошлой осенью и похоронена на Лидо. Рабби ответил, что, без сомнения, может сообщить любые интересующие меня сведения, поскольку лично был знаком с этой молодой особой и близко дружит с ее отцом. — Не скажете ли, — спросил я, — была у нее подруга или родственница с тем же именем — Саломея? Рабби покачал головой. — Нет, не думаю, — сказал он. — Не припомню другой девицы с таким именем. — Прошу меня простить, но мне известно, что была и другая, — возразил я. — Когда я в прошлый раз был в Венеции, ровно год назад, на Мерчерии жила некая Саломея, необычайная красавица. — Саломея да Коста была очень хороша собой, — заметил рабби, — и жила с отцом на Мерчерии. После ее смерти он перебрался ближе к Риальто.[39 - Риальто — главный из трех мостов, перекинутых через Канале Гранде (Большой канал) — центральную водную магистраль города, насквозь прорезающую самый большой из островов Лагуны, также именуемый Риальто.] — Отец той Саломеи, о которой я упомянул, торговал восточными товарами, — уточнил я. — Исаак да Коста торгует восточными товарами, — отозвался старик терпеливо. — Мы говорим, сын мой, об одних и тех же людях. — Не может быть! Он снова покачал головой. — Но она жива! — воскликнул я, приходя в сильнейшее волнение. — Жива! Я видел ее. Я с ней говорил. Не далее как вчера вечером. — Увы, — сказал он участливо, — это какое-то видение. Той, о ком вы толкуете, нет среди живых. — Я видел ее не далее как вчера вечером, — повторил я. — И где, вам кажется, вы ее видели? — На Лидо. — На Лидо? — Она говорила со мной! Я слышал ее голос… слышал так же отчетливо, как слышу сейчас свой собственный. Рабби задумчиво погладил бороду и посмотрел на меня. — Так вам кажется, что вы слышали ее голос! — удивился он. — Странно, странно. Что же она сказала? Я уже открыл рот, чтобы ответить, но осекся — внезапная догадка пронзила меня… я задрожал с головы до ног. — Нет ли… нет ли у вас причин полагать, что она умерла христианкой? — запинаясь, проговорил я. Старик обомлел, и краска сошла с его лица. — Причин… у меня… какой странный вопрос, — пробормотал он. — Почему вы спрашиваете? — Да или нет? — исступленно вскричал я. — Да или нет? Он насупился, опустил глаза, помолчал в нерешительности. — Допустим, — сказал он спустя секунду-другую, — допустим, я слышал что-то в этом роде. Может статься, в ее душу закралось тайное сомнение. Но она ни в коем случае не исповедовала христианство открыто. «…Погребенная без христианской молитвы… по еврейскому обряду… на еврейском кладбище!» — повторил я про себя. — Но я не могу взять в толк, как это могло дойти до вас, — продолжал тем временем рабби. — Об этом знали только ее отец и я. — Сэр, — торжественно произнес я, — теперь мне известно, что Саломея да Коста мертва. Я трижды видел ее дух, посещавший то место, где… Голос мой прервался, я не мог этого выговорить. — В третий раз, — начал я снова, — вчера вечером, на закате дня. Нимало не усомнившись, что… что вижу ее во плоти, я заговорил с ней. Она мне ответила. Она… она сама сказала мне это. Рабби закрыл лицо руками и некоторое время стоял, погруженный в раздумья. — Молодой человек, — сказал он наконец, — рассказ ваш звучит странно, и то, что вы приводите в его подтверждение, не менее странно. Возможно, все так, как вы говорите; возможно, вы просто грезили наяву… не знаю. Он не знал, но я… ах! я знал, слишком хорошо знал! Теперь я понял, почему Саломея явилась мне как видение неземной красоты… Понял это выражение немой мольбы в ее глазах… эту странную нездешность в ее голосе. Несчастная ее душа не могла найти упокоения среди праха соплеменников, «неприкаянная и непомазанная»,[40 - …«неприкаянная и непомазанная»… — Цитируются слова призрака из трагедии Шекспира «Гамлет, принц Датский» (ок. 1601, опубл. 1603; I, 5, 77); ср. в пер. М. Лозинского: «Я скошен был в цвету моих грехов, / Врасплох, непричащен и непомазан; / Не сведши счетов, призван был к ответу / Под бременем моих несовершенств».] «погребенная без христианской молитвы». А теперь… неужели все кончено? И больше я никогда ее не увижу? Никогда, увы, никогда! Сколько месяцев я на закате бродил по Лидо, пока весна сменялась летом, а лето осенью; сколько раз я год за годом в одно и то же время возвращался в Венецию, пока оставался во мне хотя бы крошечный след безумной надежды; и сколько бы лет ни прошло с тех пор, сердце мое ни разу не дрогнуло, пульс не участился от любви к земной женщине… Но это все подробности, в которые я не хочу здесь входить. Довольно того, что я неусыпно стерег и преданно ждал Саломею и что ее благословенный дух так и не явился мне более. Я жду и поныне, хотя увидеть ее не рассчитываю. Теперь я знаю, что встречусь с нею не здесь.      перевод Н. Роговской notes Примечания 1 Согласно справочнику Майкла Эшли и Уильяма Контенто, рассказ впервые был опубликован в альманахе «Застигнутый бурей: Рождественский ежегодник Тинсли» в 1872 г. (см.: Ashley М., Contento W. G. The Supernatural Index: A Listing of Fantasy, Supernatural, Occult, Weird, and Horror Anthologies. Westport, Conn.: Greenwood Press, 1995. P. 225). Русский перевод печатается no изд.: Готический рассказ XIX–XX веков: Антология. М.: Эксмо, 2009. С. 210–231. 2 Интерлакен — городок в швейцарском кантоне Берн, старейший высокогорный курорт страны, расположенный между озерами Бриенц и Тун (отсюда его название, означающее «межозерье»). 3 Прекрасная маркиза (ит.). 4 Мерчерия — главная торговая улица Венеции и прилегающий к ней район. 5 Площадь Святого Марка — главная площадь Венеции с расположенным на ней одноименным собором (XI–XV вв.) — важнейшей архитектурной достопримечательностью города. 6 Харроу — в описываемое время северо-западное предместье Лондона; ныне — административный округ Большого Лондона. 7 Великие страсти (фр.). 8 Дворец дожей — парадный дворец правителей Венеции, построенный в IX–XVI вв. 9 Пьяцетта — небольшая площадь между Дворцом дожей, библиотекой Сан-Марко, Канале Гранде (см. далее) и упоминаемой в рассказе колокольней. 10 …сонная тень огромной колокольни. — 99-метровая колокольня (Кампанила) с флюгером в виде ангела, возведенная перед собором Сан-Марко в IX — начале XVI в. и в течение столетий служившая венецианцам сторожевой башней и маяком, обрушилась летом 1902 г. вследствие неумелых действий реставраторов, но спустя десятилетие была восстановлена. 11 …«алмазами и перлами»… — Цитата из описания Совета Сатаны в эпической поэме английского поэта Джона Мильтона (1608–1674) «Потерянный Рай» (1658–1663, опубл. 1667; песнь II, ст. 4). Ср.: «На царском троне, затмевавшем блеск / Сокровищниц Индийских и Ормузских / И расточительных восточных стран, / Что осыпали варварских владык / Алмазами и перлами, сидел / Всех выше — Сатана…» (Пер. Арк. Штейнберга). 12 Греческая, синьор (ит.). 13 …седой бородатый старик — все подмечающий Шейлок с карандашом за ухом. — Имеется в виду богатый еврей-ростовщик, заглавный персонаж комедии «Венецианский купец» (ок. 1596, опубл. 1600). 14 Триест — город на северо-востоке Италии. 15 Величайшая из великих страстей (фр.). 16 Мурано — один из островов Венецианского архипелага, с XV–XVI вв. — центр стеклодувного производства. 17 Кастелло Сан-Пьетро (Сан-Пьетро ди Кастелло) — небольшой остров в восточной части Венецианского архипелага, связанный с центром города двумя мостами; на нем находится одноименная церковь, заложенная в VIII в. на месте старого римского замка. 18 Лидо — длинная узкая песчаная коса, отделяющая воды Венецианской лагуны, на островах которой и расположен город, от Адриатического моря. 19 …венецианских евреев… с незапамятных времен хоронили на этом пустынном берегу. — Самые старые захоронения на еврейском кладбище возле бенедиктинского монастыря Святого Николая на о. Лидо датируются 1389 г. На протяжении столетий территория кладбища неоднократно подвергалась преобразованиям; в 30-е гг. XX в. оно было заброшено, а в последнее десятилетие реконструировано и обрело статус историко-культурного мемориала. 20 Евганейские холмы — группа холмов вулканического происхождения высотой 300–600 м, возвышающихся в нескольких км южнее Падуи, на которые открывается живописный вид с Лидо; местонахождение снятой Байроном в Эсте виллы, где в августе — октябре 1818 г. гостил английский поэт-романтик Перси Биш Шелли (1792–1822), среди прочего создавший в это время большое стихотворение «Строки, написанные среди Евганейских холмов» (опубл. 1819). 21 …как некогда Гете набрел здесь на свою «позвоночную» теорию черепа… — Имеется в виду теория происхождения черепа из видозмененных, разросшихся и сросшихся между собой шейных позвонков, выдвинутая Иоганном Вольфгангом Гете (1749–1832) в приложении к его статье «О межчелюстной кости человека и животных» (1784), опубликованной в серии авторских естественнонаучных работ «О морфологии» в 1820 г. Согласно свидетельствам самого Гете (в письме к жене философа И. Г. Гердера Каролине от 4 мая 1790 г. и в автобиографических записях за 1790 г., вошедших в «Анналы, или Ежедневные и ежегодные тетради» (1817–1825, опубл. 1830)), эта идея пришла к нему во время его второго пребывания в Италии: 22 апреля 1790 г., гуляя по берегу Лидо, гетевский слуга Иоганн Пауль Гетце обнаружил на песке и подал своему хозяину овечий череп с шутливым замечанием, что это, вероятно, останки человека, погребенного на местном еврейском кладбище, и Гете был поражен сходством разошедшегося по швам черепа с устройством позвоночного столба. Однако первым данную теорию (впоследствии отвергнутую наукой) обнародовал в 1807 г. немецкий натуралист Лоренц Окен (1779–1851), который, как он утверждал, пришел к ней независимо от Гете, обнаружив череп оленя во время прогулки по горам Гарца в 1806 г. 22 …как Байрон, из-за хромоты избегавший пеших прогулок, держал на Лидо лошадей и ежедневно ездил здесь верхом… — Об этих верховых прогулках неоднократно упоминается в переписке и дневниках Джорджа Гордона Байрона (1788–1824) за 1817–1819 гг. Байроновские лошади и сено для них были доставлены паромом на Лидо с виллы Фоскари в Ла-Мире (7 км от Венеции), где в то время жил поэт, 21 ноября 1817 г. 23 …как Шелли, любивший дикую уединенность этого места, описал его в «Юлиане и Маддало» — не здесь ли он слышал удары колокола, звонившего в сумасшедшем доме на острове Сан-Джорджо? — Имеются в виду строки из поэмы Шелли «Юлиан и Маддало» (1818, опубл. 1824, ст. 14–19, 98–111), написанные под впечатлением от его поездки вместе с Байроном на Лидо 23 августа 1818 г.: // Я наслаждался там. Милы мне те // Места, где в дикости и пустоте // Безбрежность чудится, с какою вы // Сроднить хотели б душу. Таковы // И океан, и эти берега, // Пустынней волн. // <…> // Увидел я меж солнцем и собой // На острове огромный дом — какой // Мог веку век передавать для зла. // Громада без окон страшна была; // Вверху на башне колокол висел // И на свету качался и гудел. // Едва до нас тот голос долетел, // Железный, хриплый, — солнце скрыло лик, // И черный, резкий тот рельеф возник, // Звон похоронный разнося кругом. // «Здесь перед нами — сумасшедший дом, — // Сказал мне Маддало, — и с башни той // К молитве так зовут вечеровой // Из камер всех безумных». // (Пер. В. Д. Меркурьевой) // Упоминание острова Сан-Джорджо Маджоре — авторская неточность: неназванный остров в поэме Шелли — это находящийся к юго-востоку от Сан-Джорджо островок Сан-Серволо, где в 1725 г. были сооружены монастырь и военный госпиталь, позднее перепрофилированный в психиатрическую больницу, которая просуществовала до 1978 г. Вероятно, описание колокольного звона в «Юлиане и Маддало» спутано автором рассказа со звоном колокольни (возведена в 1791 г.) собора Сан-Джорджо Маджоре, построенного в 1565–1610 гг. по проекту Андреа Палладио. 24 …случалось ли бывать здесь Тициану — хотя бы раз покинул он свой мрачный дом на том конце Венеции, чтобы воочию увидеть пурпур и золото этих небес в час заката… — Знаменитый итальянский живописец, глава венецианской школы Высокого и Позднего Возрождения Тициан (Тициано Вечеллио, 1477/1480 или 1489/1490–1576), чья творческая деятельность связана главным образом с Венецией, в сентябре 1531 г. приобрел большой дом на Би-ри-Гранде, в приходе Сан-Канчано на северо-восточной окраине города, с видом на Лагуну и о. Мурано, и прожил в нем до самой смерти. // Отелло с Дездемоной — главные действующие лица трагедии Шекспира «Отелло, венецианский мавр» (1604, опубл, 1622). // ..Лия, которую он любил, «когда был еще холостым»? — Цитата из «Венецианского купца» (III, 1, 105–106). // …«создана из сновидений»… — Знаменитые слова герцога Просперо из шекспировской «Бури» (1612, опубл. 1623; IV, 1, 156–158): «Мы сами созданы из сновидений, / И эту нашу маленькую жизнь / Сон окружает» (Пер. Т. Щепкиной-Куперник). 25 Пер. Т. Щепкиной-Куперник. 26 Ну и ну, синьор (ит.). 27 Не беспокойтесь, синьор (ит.). 28 Виноват, синьор (ит.). 29 «Кто любит, тот не позабудет», — поется в старинной песне… — Цитируется начало написанной в 1830-е гг. популярной баллады ирландского поэта, писателя, композитора и художника Сэмюеля Ловера (1797–1868), персонажами которой являются легендарный ирландский бард Торла О’Каролан (1670–1738) и его первая возлюбленная Бриджет Круз. 30 Гунтер — порода верховых лошадей, разводимая в Англии и Ирландии для охоты и спортивных скачек. 31 Табльдот (фр. table d’hote) — общий обеденный стол в пансионах, курортных гостиницах и ресторанах. 32 Театр «Фениче» — оперный театр «Ла Фениче» («Феникс») на площади Сан-Фантин, построенный в 1792 г. взамен сгоревшего в 1773 г. театра «Сан-Бенедетто». 33 …в полнейшем одиночестве, как Енох Арден на своем необитаемом острове. — Енох Арден — герой одноименной поэмы (1861–1862, опубл. 1864) английского поэта Альфреда Теннисона (1809–1892), моряк, в результате кораблекрушения оказавшийся на необитаемом острове. 34 С двумя веслами (ит.). Имеется в виду двухвесельная гондола, управляемая двумя гондольерами. 35 Неизвестная земля (лат.). 36 Достопочтенный синьор (ит.). 37 Напротив (ит.). 38 Джудекка — крупный остров в Венецианской лагуне, где с давних пор находился еврейский анклав, с которым и связано название этой местности. 39 Риальто — главный из трех мостов, перекинутых через Канале Гранде (Большой канал) — центральную водную магистраль города, насквозь прорезающую самый большой из островов Лагуны, также именуемый Риальто. 40 …«неприкаянная и непомазанная»… — Цитируются слова призрака из трагедии Шекспира «Гамлет, принц Датский» (ок. 1601, опубл. 1603; I, 5, 77); ср. в пер. М. Лозинского: «Я скошен был в цвету моих грехов, / Врасплох, непричащен и непомазан; / Не сведши счетов, призван был к ответу / Под бременем моих несовершенств».